Ко времени повёрнутые боком
весь день мы судим рядим колобродим
ложимся спать — и мимо наших окон
молчание расстрелянных проходит
как полночь непроглядная. а утром
включаем телевизоры потише
стараясь танков едущих по трупам
и криков истязаемых не слышать.
— Дитя, дитя, какого лета ждёшь ты,
какого ждёшь в июле небосвода?
— Туманного, и чтобы брызгал дождик
на чахлые кусты у химзавода.
— А ты, солдат с сожжёнными глазами,
что любишь ты, солдат, всего сильнее?
— Люблю, когда в заброшенной казарме
гнездятся мыши, ласточки и змеи.
а всё же из-под будничной сурдинки
звенит ещё предание о чуде;
в кафе на остановках и на рынке
негромко, но шушукаются люди:
вернётся царь, избавит нас от рабства,
поля засеет, хлеба нам подарит.
кто ведал бы, в какие верить сказки
не терпящим царей и государей.
— Ты где, солдат, ладони искровавил?
— Вставлял цветки терновника в петлицу.
— Дитя, дитя, во что вы с ним играли?
— Играли в сон, который нам приснится.
— А ты, рыбак в заштопанной штормовке,
зачем отлил грузило из печали?
— Ловить закат в ухабах на грунтовке
и запах трав на автомагистрали.
поверил я в последнюю из сказок:
должны ещё всем племенем собраться
шмели и пчёлы, тополи и вязы,
собаки, птицы, отроки и старцы, —
на площади, в лучах медово-пыльных
успевшей замечтаться и пригреться:
как собирались в лучших наших фильмах
и всхлипах уповающего сердца.
поверил, что cгустится тёплый вечер
оттенка остывающего чая,
и будут петь пришедшие на вече,
республикой весь мир провозглашая.
— Рыбак, рыбак, как долго ты рыбачишь?
— С тех пор, как море сделалось пустыней.
— Дитя, дитя, какой ты хочешь мячик?
— Прыгучий, как земля. Зелёно-синий.