Даже странно бывает дышать атмосферой земли:
вот развеются к ночи бензиновый едкий душок,
вкусный пар от харчей и химический от производств,
и на улицах тёмных, и в гипсовых гротах домов
пахнет йодистым морем,
в сорока километрах гремящим о низкий обрыв.
Странно нюхом улавливать то, чего видеть нельзя,
то, чего не ухватит охотничий пристальный слух:
под диктовку каких-то незримых летучих частиц
восстанавливать образ. История тоже подчас
только нюху доступна: гонцы не приносят вестей,
но на тысячи миль разливается смрад кровяной.
Составлял бы я хронику — так написал бы: “В те дни
поднялась над планетой персидская красная пыль,
нам зашторила окна, повисла брезентом в дверях
и забила ходы вентиляции; сквозь пелену
даже выстрелов не было слышно, — а если она
шевелилась под ветром, то ветер вонять начинал,
словно фартук мясницкий, и руки деревьев тряслись,
как у женщин, входящих в заполненный трупами морг;
но, кошмар побеждая, до нас доносилось порой
что-то грозное, медное, полное стрел и знамён:
или Дарий теснит вавилонское войско к реке,
или огненный Кир колесницы на запад ведёт.
И опять ничего; а вблизи улюлюканье, свист,
и кривые ухмылки, и гнусный слюнявый зевок:
все привычные сэмплы. Кто мог трепетать, уходил
трепетать в одиночестве; море твердило ему:
видишь, есть ещё доблесть, но слова для доблести нет.”
Хоть я поздно родился, а всё же успел пару раз
по тетрадным линеечкам вывести “мы не рабы”,
что казалось бессмысленным, если не глупым: зачем
очевидные вещи заучивать, словно они
станут спорными завтра?.. Не может же сделаться так,
что придётся отстаивать (знать бы ещё перед кем)
“дважды два” бытия, непреложную сущность свою?..
Видишь: есть ещё память, но места для памяти нет.
Поднимается пыль, накрывает платком города,
если что-то виднеется сквозь пылевую чадру,
то тюремные вышки, скелеты военных антенн
и фигуры суровые: это Эсхил и Софокл
наблюдают за драмой, в пунцовой густой темноте
с кипарисами схожие. Прочие зрители спят,
нагорланившись за день; над ними клубится песок,
прилипает к бровям, оседает у них на щеках,
и на кухнях ночных, в гипнокамерах наших квартир,
пахнет кровью и морем.
Так же пахло и раньше. Но не с кем над морем стоять
и дышать его запахом. Не с кем оплакивать кровь.
Не с кем доблестью доблесть назвать. Только древние плачут о нас
не визжа, не кривляясь, не глядя, когда господа
им заплакать прикажут, — но хором с приливной волной,
непостыдно и мощно,
как тем, кто не раб, и пристало.
Кем он стал, человек, отошедший на малую малость
от себя самого? На одну из неслышимых нот?..
Я всю ночь, как механик, эпохе смотрел под капот:
всё искал, что сломалось.