i
Странная в мире погода. Как будто и штиль, и циклон
одновременно. Причём непонятно, откуда —
с севера, с юга ли — дует. И вроде бы небо синё,
но по нему облака разбегаются: где кучевые,
где и слоистые, то проносясь друг над другом,
то потереться спеша колтунами линялых боков.
В детстве я, помню, боялся таких облаков.
Свод атмосферы надёжнее в хмурые дни,
в тучах сплошных: это нас укрывает Юпитер
сизым плащом, — как отец, отправляясь в военный поход,
мог бы укрыть на прощание спящих своих ребятишек:
пахнет кореньями ткань, над намокшей соломенной крышей
тёмные листья шумят,
слышен топот коней у ворот.
Эти же глыбы плавучие самых двусмысленных форм,
самых тревожных расцветок, замазанных масляным гримом
кажущейся белизны,
заставляли меня оробеть:
словно авгуром я был и никак разобраться не мог
в важном, но смутном знамении. Что замышляется там,
где начинается образ? Какой будет вышняя воля?
Буря поднимется к ночи? Безветрие ляжет опять?
Не превратится ли город в такие же комья
сверхвещества, не решившего, чем ему стать?
Нервно бежит по асфальту серебряно-серая рябь,
нервными жестами липы снимают с причёсок
мусор засохших цветков. Если мать с непонятным лицом
ходит по дому — волнуется, сердится или пока что не знает,
есть ли причина сердиться, —
ребёнок не меньше смятён:
стоит ли к ней подбежать —или спрятаться? — или заплакать?
В детские годы я именно так и смотрел
на переменнную облачность; вырос — и начал любить
светлые тени раздумий на взлобье Юноны.
Как хороши облака, пока ясности не обрели.
Как хорошо осязать беспокойную нежность планеты.
Как хороши облака. И особенно —
если смотреть сквозь просветы
ивовых крон: сквозь ручьи,
ниспадающие до земли.
ii
Ветрена высшая сила.
Неисповедимость её —
словно большие качели: на точно таких же
странствовал между вселенными тот семилетний,
кем я и не был, быть может, — но кем я остался.
Раз — и вознёсся почти, и мыски сандалет поравнялись
с плоской, как палуба, крышей; над нею стоят облака,
белой подкладкой прилипшие к пятнам гудрона.
Два — и подошвы мазнули по створке подвальной двери,
лазу, ведущему в Тартар из наших пристанищ
(в этом подвале тем временем кто-то втыкал
в ногу себе или в брюхо иглу двухкубового шприца,
кто-то сгнивал на ошмётьях картона в углу, —
так же сгнивала картошка на овощебазах,
чтобы, гнилую, её старикам задарма
новая власть раздала, — и катилась, катилась эпоха,
в облачных перьях и битуме, вниз под откос).
Три — и, едва не слетев, на мгновение замер сандалик
на середине дуги, с занавеской обтрёпанной вровень,
форточкой полуоткрытой и чахлым алоэ в горшке.
Вспомнишь об этих полётах — и сразу в ушах засвербит:
не зазнавайся, дружок, и тебя замарала немного
самая чёрная слизь, а уж если ты смог постепенно
в красной реторте судьбы превратить её в мёд или пламя,
это с того началось, что тебя твой наставник, Эрот,
вовремя плакать заставил.
Вовремя ветер поднялся и вовремя в спину толкнул
детскую душу твою, созерцавшую бездны с обрывов;
вовремя молния вспыхнула, вовремя гром громыхнул, —
в общем: всё вовремя было.
Совесть о прошлом зудит, а качели скрипят и сейчас:
раз — и возносишься ввысь, где раскрыл свой огромный цветок
свод Пантеона со зрячей дырой в сердцевине;
два — достигаешь надира, бледнея от воплей людских
и успевая заметить тела в незасыпанных ямах;
три — и встречаешься взглядом с ребёнком, сидящим в коляске,
с первым бутоном жасмина, с загадочной птицей дроздом.
Здесь, на центральной отметке, даруется нам
полунектар, полугоречь, от тысячи хворей лекарство:
дать закурить незнакомцу, пройтись по траве и камням,
к низкому небу принюхаться: всё-таки дождик собрался?..
Здесь, на центральной отметке, растёт из шипастых семян
цепкий сорняк сострадания. Солнце его поливает
светом, — а храбрость он сам из подземного мира берёт.
Как хороша высота в многооблачной мягкой печали.
Как хороша и земля, — хоть и сглодана пыткой на треть.
Было бы страшно забыть, чья рука нас над бездной качает,
но до тех пор, пока помнишь, — не страшно лететь.
iii
Может быть, всё-таки дождик?.. Недаром часов с девяти
стали темнеть облака, и недаром ещё до полудня
бабка-жара повела нас попариться в бане зелёной
веником, собранным из придорожной травы,
мятлика и шерстоцвета, — и в цинковом тусклом тазу,
полном пузыриков мыльных, мочалку полощет,
если на ней начинают лиловые искры шкварчать.
Здесь же, вокруг, то и дело пытаясь обнять нас — но так,
чтобы мы сами не знали, кто именно нас обнимает, —
младшие пляшут богини, в одеждах, которые лето
из наготы их же собственной вяжет и ткёт по ночам:
в платьях из листьев резных, и коры, и стручков, и соцветий,
и водяного сатина, и жёлтого ситца дорог;
флейты в их пальцах поют и застенчиво брякают систры.
Солнышка просят одни, а другие — дождя.
Ты же, хозяйка ветров, с выражением странным глядишь
на хлопотню нашу светлую, — так что понятно: недаром
в древности даже пророки, синоптики божьей погоды,
дерзких решений твоих предугадать не брались.
Можно другое предвидеть, — и сам я не раз и не два
нюхом собачьим улавливал дым от грядущих пожаров,
рокот грядущих потопов улавливал слухом во сне, —
но не внезапные жесты, что делают неповторимой
каждую нашу секунду. Не взгляды и жесты твои.
Может быть, лучше гроза?.. Чтобы смыло потоками ливня
то, что нам стало мешать любоваться туманами тайн?..
Чёрствые люди пришли и назвали бездушными вещи,
чувствовать душу которых им не доставало души;
плоские люди пришли и портновский засаленный метр,
словно ярмо, наложили на труд Архимедов небесных,
на чертежи кружевные. — Так может быть, всё же грозу
ты ниспошлёшь нам?.. Но нет; я ведь знаю и сам — нечестиво
непредсказуемость мира просить предсказуемой стать.
Непредсказуемость мира!.. Ты сразу и облачный бег,
и затянувшийся штиль в клобуке тропосферного пара,
и дуновение лёгкое, и налетающий вихрь
с крыльями гарпий разгневанных, и ожидание вихря.
Непредсказуемость жизни, едва ли не больше, чем жизнь, —
что ты там завтра решишь? На пять или вдруг на шестнадцать
румбов лазурных и серых свой мощный штурвал повернёшь?
Даже не стоит гадать. Но хорошие сны тебе снятся.
И облака хороши. И обманчивый ветер хорош.