i
Чем ближе мир к темнейшей части ночи
тем сердце настоятельнее хочет
узнать откуда слышится родник
свистульки детской песенки ли птичьей
и что он мне — и чем я так отличен
от тех других
от тех совсем других
не родом же не племенем не речью
не обликом — таким же человечьим —
не кровью же (навряд ли голубой)
быть может, что и вовсе не собой
нет не собой
но только чем-то внешним
каким-то взглядом горестно-прилежным
наперекор иллюзиям и снам
в меня смотрящим глубже чем я сам:
сурово без улыбки но не злобно
а с неким пониманием и словно
стесняясь причинённого стыда —
как парковые статуи, когда
заметив нас в древесном аванзале
вперяются незримыми глазами
в ту часть души, где розовый рубец
с годами стал багровым, к нашей вящей
тоске.
Старик — старейшина — отец —
да кем ты мне приходишься, глядящий
из сумерек?
Понять бы наконец.
Фиалково-белёсые глазницы
изваяны из воздуха? Из гипса?
Из мрамора? Из влажной теплоты
корней?..
Изображение двоится,
смещаются и зыблются черты:
лоб, скулы, переносица. — Немного
сказитель с бородой морского бога,
немного Брут, немного Ювенал;
знакомый лик. Не то из Эрмитажа,
не то с фасада дома, где я даже
не жил — но только изредка бывал.
ii
Тебе, дитя, я сделал из фанеры
машинку по макетам прошлой эры.
Кати её по солнечной циновке,
по крошеву отбитой облицовки
и всяким не берущимся в расчёт,
но всё-таки сверкающим соринкам —
туда, где за метро и авторынком
среди кустов и мусора течёт
речушка, уходящая в коллектор;
затем — к Индустриальному проспекту,
где в жёлто-васильковой густоте…
А впрочем, что я. Карта исказилась,
погиб Тиринф, исчез песчаный Пилос.
Всё странно; города уже не те.
Ты сам найдёшь дорогу к переезду:
как водится, с трудом, но невзначай.
Кати машинку, всматривайся в местность,
исправно поворотники включай;
заглохнет — запряги бычка-свистульку,
а если повстречаешь на пути
разбойника — рябиновую пульку
в него без сожаления пусти.
Ты сам найдёшь дорогу к перевалу:
не спрашивай, когда и почему.
Я мог бы научить тебя, пожалуй,
линейно-нелинейному письму,
где символ не читается, а снится:
вот пальма, вот копьё, вот колесница,
цветок шафрана, клевера цветок;
вот озеро, вот женщина у прялки,
прихожая квартиры-коммуналки,
вот девочка, вот мальчик, вот щенок;
ты понял бы, что значат эти риски,
проплешинки и трещинки на диске
не плоской, но приплюснутой земли;
но нет, не сто́ит. Надписи затёрты,
язык давно объявлен полумёртвым,
а новых люди не изобрели:
добра тебе не даст моя наука.
Дерзнёшь — освоишь сам её, по звукам
вечернего июльского дождя
и книгам трав некошеных. Дитя…
Да кем ты мне приходишься?..
Xотя
молчи, молчи. В ушах и так-то гулко
от времени и муторно в груди
от памяти. Но вот тебе свистулька,
захочешь пообщаться — посвисти;
сменился век — а стало быть, не шибко
он вечен был, но вот тебе машинка —
кати её куда-нибудь, кати.
iii
Едва ли важно, сумеречный зритель,
как звать тебя, где умер ты, где жил,
и где я в первый раз тебя увидел
(тем более, что странствия души
скользят по географии с изнанки).
Допустим, в тёмной раме над столом
в какой-нибудь квартире на Фонтанке.
Возможно, что в музее за стеклом —
микенском или даже элевсинском?
На гребнях туч, встававших впереди
и таявших?.. Но раз уж ты явился,
то опровергни или подтверди,
что эти, верховодящие нынче,
надевшие костюм или мундир,
от нас с тобой действительно отличны
на целый мир.
— Ну да, на целый мир.
Поэтому и спорить бесполезно:
они, от нас отличные на бездну,
привыкли понимать материал
как текст и знак, лишившиеся плоти;
вожди их звёзд не гибли на охоте,
их месяц моря не переплывал,
их солнце по оплавившимся склонам
за кровью истекающим драконом
на бронзовой повозке не гналось,
а снизу, из зелёной колыбели,
на битву, обмирая, не смотрели
глаза настурций, ветрениц и роз;
их пращур не вылепливал из глины
заплаканной свистульки соловьиной,
из камня не вылащивал портрет,
на чьих губах и веках непрестанно
сгущался бы до плотности тумана
космический рассеявшийся свет, —
который, трепеща и цепенея,
мы видим в откровениях своих.
Но есть ли одиночество страшнее
того, что ночью делят на двоих
потомок и его бессмертный предок,
друг другу подающие сигнал:
— Ты предал нас обоих? — Я не предал.
— Ты помнил обо мне? — Я вспоминал,
как листья по Свечному переулку…
— Как всадники, одетые в броню…
— Летели вдаль. — Xранишь ли ты свистульку,
которую я дал тебе? — Xраню.