Эписодий третий
(…)
Агамемнон:
Ледино чадо, сторож палат моих,
слово твоё — что время нашей разлуки:
столь же долго тянулось. Но хвали подобающе:
от других должна исходить эта честь.
И в прочих делах ты не пробуй на женский лад
изнежить меня — и не стели речей
предо мной в пыли, как перед варваром,
и покрывал мне под ноги не бросай на зависть
людям: одних богов мы должны так чтить,
смертному же на драгоценные ткани,
как я разумею, без страха нельзя ступать.
Не как бога пусть меня чтят — как человека.
Без покрывал под ногами и без украшений
слава разносится: а добрый рассудок —
божий дар величайший. Счастливым того зови,
кто в благоденствии милом свой век скончал.
Если я буду всегда таким — бояться мне нечего.
Κ.: Кабы ты эту речь сказал не упрёка ради.
Α.: Что я сказал — то не изменится, знай.
Κ.: Уж не от страха ли ты богам дал такой обет?
Α.: Я правоту своих слов вижу лучше, чем кто-либо.
Κ.: А Приам что сделал бы, когда бы он победил?
Α.: Уж он-то прошёл бы по богатым полотнищам.
Κ.: Тогда и ты людской молвы не стыдись.
Α.: И людская молва — могучая сила.
Κ.: Тот не стоит зависти, кому не завидуют.
Α.: Но не стоит и женщине раздора искать.
Κ.: Счастливым не стыдно бывать побеждёнными.
Α.: А ты что, такую победу сочла бы за честь?
Κ.: Прошу: не убудет от власти твоей, если уступишь.
Агамемнон:
Коли ты хочешь так… Пусть мне быстрее
развяжут сандалии, что служат шагам рабами.
Лишь бы меня, ступившего на морские дары богов,
ничей ревнивый взор не настиг с небес.
Срамно богатства ногами топтать на улице
и полотна, ценимые наравне с серебром.
Ну да полно о том. А чужачку поласковей
в доме прими: ведь кто милосердно правит,
на тех и боги свыше благосклонно глядят.
Добровольно никто под рабское ярмо не идёт;
она же — цветок, из многих сокровищ избранный,
дружины моей подарок — пошла за мной.
Что же. Коль ты убедила меня послушаться,
в покои дворцовые по багрянцу войду.
Клитемнестра:
Море есть на то —
кто его исчерпает? —
обильно родящее злату-серебру равный
вечно свежий багрец — сколько хочешь полотен крась.
В доме же нашем, царь мой, — хвала богам, —
их полным-полно: нищеты мы не знали.
Кабы мне прорицатели дали такой наказ,
ах, сколько тканей я побросала бы наземь,
выкуп за душу твою заплатить стремясь!..
Ежели корень цел, распускается и листва
в доме, тенью своей укрывая от пса палящего.
Вот и ты пришёл к очагу родному —
и словно теплом повеяло посреди зимы;
а в ту пору, когда из кислого зеленца
Зевс вино создаёт — в доме стоит прохлада,
если муж, совершенства полный, в нём за хозяина.
Зевс мой, о Зевс вершитель! Заверши же мои мольбы
и порадей о том, что возжелал свершить.
(…)
Эписодий четвёртый
Кассандра:
Ай, беда мне, беда мне!
Аполлон, Аполлон мой!
Предводитель хора:
Что ж ты плачами Локсия призываешь?
Вовсе не тот он, кому под стать причитания.
Кассандра:
Ай, беда мне, беда мне!
Аполлон, Аполлон мой!
Предводитель хора:
Она снова кощунствует, к богу взывая,
нимало не склонному откликаться на скорбный вой.
Κассандра:
Аполлон, о Аполлон мой!
Путеводный, губитель мой!
Ты во второй раз нынче погубил меня.
Предводитель хора:
О несчастьях своих, наверное, станет пророчить.
Хоть рабыня, а божеский дар сохранился в её уме.
Κассандра:
Аполлон, о Аполлон мой!
Путеводный, губитель мой!
Куда меня привёл ты? И под кровлю чью?
Предводитель хора:
Под Атридову. Раз не можешь понять сама,
я говорю тебе: и не смей сказать, что я лгу.
Κассандра:
В дом нечестивый! Сколько же прячет он —
душегубства жестокие, взаимоубийства!
Он весь — людобойня, он — кропильня кровавая.
Предводитель хора:
У чужачки-то словно у пса чутьё:
след взяла она и пролитую кровь разыщет.
Κассандра:
Свидетельства есть — как мне не верить им?
Плач младенцев здесь слышится об их умерщвлённой,
изжаренной плоти, их родителем съеденной.
Предводитель хора:
О славе твоей, вещунья, мы наслышаны были:
да только для этих дел нам пророков не надобно.
Κассандра:
Ай, лихо, лишенько! Что опять замышляется?
Что за новое горе великое грянет?
Ай, великое в доме замышляется зло!
Не снесть его близким, не смыть: и защитники
далече ушли.
Предводитель хора:
Неясен мне смысл этого вещеванья.
Остальные понятны: ведь целый город о том шумит.
Κассандра:
Ай, злополучная! Да неужто посмеешь ты?
Своего господина, с кем ложе делила,
усладивши купаньем… — я промолвить боюсь!..
Скоро свершится всё: уже к нему тянутся
рука за рукой.
Предводитель хора:
Всё равно непонятно мне: после стольких загадок
я теряюсь в твоих тёмных речениях.
Κассандра:
Ай, беда! Ай, беда! Что мне блазнится?
Ай, не сеть ли Аидова?
Нет: силок — то супруга, сподручница
его гибели! Улюлюкай же,
родовой Вражды ненасытный дух,
жертву взяв, за которую позорная впору казнь!
Предводитель хора:
Ты какую Эринию призываешь в дом,
просишь крик поднять? Ох, не рад я твоим речам.
Так прихлынул к сердцу шафраноцветный ток,
как у тех, кто копьём сражён,
льёт из ран, встречая жизни гаснущую зарю.
И стремительно тьма грядёт.
Кассандра:
Ай, гляди! Ай, гляди! Ай, гоните же
прочь корову! Быка она
обвила пеленами, опутала
своей хитростью, чернорогого,
и боднула в бок. Он в купальню пал.
Я о бане убийственной сейчас говорю тебе.
Предводитель хора:
Не стану я хвастаться, будто знаю толк
в боговещанном: но какое-то чую зло.
И хоть раз принёс ли боговещатель нам,
бренным людям, благую весть?
Только зло пророк сулит нам — и ремеслом своим
только страх и вселяет в нас.
Кассандра:
Ай, за что же мне, бедной, доля такая злосчастная!
Плач о горе чужом с моим собственным горем сливается.
Ай, зачем в этот край ты привёл меня, бедную?
Лишь затем, чтобы вместе мы сгибли. — Зачем ещё?
Предводитель хора:
Безумна ты, богом движима, над самою собою при-
читающая
на неладный лад, точь-в-точь заливистый
щебет неутолимый, ах, той соловушки,
с горьким сердцем плачущей “Итис, Итис”
над злоцветной своей судьбой.
Кассандра:
Ай, да кабы мне участь звонкоголосой соловушки!
В легкокрылую плоть облекли её боги да сладостным
излияниям слёз предаваться дозволили.
Мне же поднятой быть на копьё на двуострое.
Предводитель хора:
Неистовство богопосланных и бесплодных твоих скорбей —
откуда оно?
Ты невнятный крик с таким трепещущим
благозвучием сводишь вдруг в песнь единую.
Кто тебе являет закон зловещий
вдохновенной твоей стези?
Кассандра:
Ай ты, свадьба, свадьба братняя,
близких погибель!
Ай ты, Скамандра отчая влага!
Некогда, бедная, подле боков твоих
вскормлена я была,
у Коцита нынче да над ахеронскими
берегами мне петь придётся вещую песнь мою.
Предводитель хора:
Что ты за слово проникновенное молвила?
Его бы и малый ребёнок понял.
Как смертоносный удар приняв,
сотрясаюсь я весь от боли, когда ты плачешь,
сердце мне в клочья рвёшь.
Кассандра:
Ай вы, скорби, скорби города,
ставшего пеплом!..
Ай вы, отцовы жертвы у башен,
щедро забитый скот! Не помогли вы нам
средство от бед найти,
город избавить ото всего, что он вытерпел,
и сама я ручей кровавый скоро во прах пролью.
Предводитель хора:
Ещё одно слово в стать предыдущему молвила.
То некий дух на тебя навали-
вается, тяжестью давит, петь
принуждает тебя о лютых, о смертных муках.
Знать бы ещё, зачем.
(…)