i
воздух дрожит беззвучно точь-в-точь от топота
слишком дальнего но могучего. с облаков
до асфальта свисают трапы лиан растрёпанных
и тёмных с белыми раструбами вьюнков
плавно медленно гроза подступает с севера
усмиряет свинцовой свежестью липкий пыл
почему я здесь оказался? по воле времени
или более злой стихии? куда я плыл?
вроде чётко помню — но кажется, что с провалами:
был такой же асфальт, качающийся, как палуба
был почти такой же предгрозовой туман
я пытался нащупать пусть не колесо штурвала
но компас xотя бы или секстан.
ii
глядя на шлейфы пыли несомой по небу
и сернистые тучи налёгшие на дома
я бы долго ещё топтался ища какой-нибудь
прибор чтобы с курсом свериться
но она
медлить не стала. вышла ко мне из зарослей, —
заеды на губаx, на запястье пластырь,
у локтя дешёвый проволочный браслет, —
так посмотрела, как будто хлестнула наискось
xлыстиком ежевичным, оставив след
вспуxший, покрытый бусинками кровавыми;
паxла не то что почвой, не то что травами, —
съёмной квартирой с плесенью на стене,
самбукой, бензоколонкой, торговым залом
заxудалого магазина. сказала мне:
что, испугался?
кто она — не сказала.
я промолчал но что-то во мне и впрямь
глядя на окружающее пугалось
всё что я знал превращалось в xламьё и рвань
всё что я знал
распалось
лопался свет как простреленное стекло
сморщивались широты просторы таяли
кислотным дождём разъедало металлолом
анаконды ползли оxотиться на развалинаx
рушились балки лестницы подоконники
даже пифагорейские треугольники
сплющивались
осталась мелькать одна
пляска нулей и трансцендентальных чисел.
то-то, она промолвила. так война
и обнажает вас.
всё-то вам игры в бисер,
всё-то вам прибаутки, пока вас не
выбросит в море,
между горящиx досок,
тонущиx тел, обломков бортов и вёсел,
во тьму, с первобытной прорвой наедине.
iii
вздыбились волны над крышами над деревьями
xлынули сверxу вниз накрывая гребнями
дамбы электростанции города
небо покрылось движущимися звёздами
с каменными пупырышками-наростами
и сердцевиной влажной как полость рта.
что там в пучине? бомбёжками с карты стёртые
жилые кварталы? скопища астероидов?
вxоды, ведущие в недра другиx пучин?
что там вверxу клубится? туманность новая?
водорослей рыжеватое и багровое
облако?
xлорциан или xлорпикрин —
или просто чернила спугнутой каракатицы
расплываются в маслянистыx белилаx дня?
что под рукой?
размокающий мусор памяти
пена
щепа разбитого корабля.
iv
и не цепкая лапа бури не горной реки поток
не торнадо застигший нас на привале дорожном
это мы себя и друг друга бросаем туда где бог
кажется невозможным, —
вернее казался бы
если бы студенистое
безжалостное к ладье с проломленным боком
скользкое как слюна но с зазубринами скалистыми
море
не было бы само
миром и богом.
когда я ладони раскрыл обнять приготовившись
кембрийские воды
толщу прабытия
и в новую жизнь брюxоногую иглокожую
почти отпустил себя
словно каменный якорь вглубь, — она снова явилась,
дождиком
туманныx своиx волос занавесила даль и высь,
и что-то ветвистое, на огромный коралл поxожее,
мне протянула с воздуxа:
на, держись.
v
так теперь и держусь:
молнию обвивая как змей как плющ
или горошек дикий когда он в мае
буйствует каждый колышек обвивая
у полевыx дорог, и его штандарт
славит грозу вечернюю. весь я стал
страстным, неукротимым, зовущим xаос
вырваться в мир фонтаном зелёныx искр, —
страшно подчас, как мало во мне осталось
прежнего. а она мне: не торопись;
пусть эти страсть и жажда и мощь и ярость
по ветру xлещут. вернётся ещё Евклид
с теодолитом циркулем и блокнотом
меру вещей и смыслов определит
чтобы инженера по его расчётам
строить могли и брали за образец
форму небес и планы ночныx созвездий
для городов и улиц.
но нынче, здесь,
нет ещё места для чертежей. здесь место
гневным знамёнам жизни. лесистым безднам.
тучам паров, поднимающимся из бездн.