Мёртвые, как лишайники, любят осень, —
видимо, оттого, что печаль заметней
на монохромном неприхотливом фоне,
вроде пластов состарившейся коры
или овсяно-серых с налётом охры
низких небес над пригородной дорогой;
вот и сегодня, видишь, по ним проходят —
пятна полусияния, полумглы —
бледные партизаны в своих шинелях,
призрачные легаты в своих калигах:
мимо живых, растущих на их могилах,
мимо живых, торчащих из их грудин,
мимо живых, как жадные суккуленты,
пьющих росу их каменных мавзолеев, —
армия марширует, звенят фалеры,
воздух под мерным шагом гудит гудит.
Царственна переменная непогода —
сполох по черепицам и снова тучи.
Тянется за плюмажами пыльных шлемов
лентами и бинтами неяркий свет,
рвётся о наконечники пыльных копий.
Девочка, наблюдающая с балкона,
брось им лиловых поздних гелиотропов,
связанных медной проволокой в букет.
Брось и смотри — быть может, его поднимет
тот, чьи стихи ты читала вчерашней ночью,
будет шагать и влажным цветочным дымом
салютовать дождливому октябрю.
Девочка, отвернувшаяся к смартфону,
самая одурманенная эпоха,
сможешь ли ты расслышать мою походку
в день когда я затерянный в их строю
молча войду в проём триумфальной арки,
тёмно-зелёной от листьев дубов и клёнов,
пахнущей лесом и пасмурными дворами, —
впрочем, оставим; но горестно, что твои
мощные сверхчувствительные антенны
больше не ловят главных радиостанций
жаль, что не допускается до трансляций
и не выходит в общеземной эфир
то что журчит под дёрном и под асфальтом
то что под утро снится пенсионерам
то что рычит сквозь визги турбин и ветра
внутренний гром планеты
титан любви