❧
Чуть замедлилось колесо. На двенадцать сторон
указало спицами.
Если к вечеру нет дождя — фиолетовыми
зарницами
так и вспыхивает асфальт,
веерами олеандровыми
обмахнутый.
Валом валит плющ из каждой двери
распахнутой
и безумная прёт трава из-под досками
заколоченных.
Все готовятся к торжествам
Цереры
и дочери.
Не рассказывай мне как мелют стальные мельницы
костяное жито. Как выжженные глаза
из-под касок во тьму глядят а она им щерится
битым зеркалом.
Не цитируй мне голоса
тех фигур что под крышками черепов у людей шевелятся
ночь за ночью подстрекая иx выплавлять
в скудной колбе сердца или фабричном тигеле
философский камень своей погибели
оружейный плутоний
уран-235.
Лето лето священное липкое многомощное
побеждает всех. Зарастают крапивой площади,
кавалькады гроз съезжаются на пустырь:
чёрно-ржавые и густые, великолепные.
Ростовой репейник топорщится там, где некогда
инвалид войны в суглинок втыкал костыль.
❧
Дует с севера, словно август подставил голову
струйкам душа в спортивном зале,
после тяжёлого
упражнения. Чуть гнусаво но без труда
своё тремоло тянет кровельный лист отогнутый
и мерцают косыми осыпями-бетонками
эти горы вдали
эти синие города
эти горы вдали новостройки Вулкана светлые
заселённые бересклетом ручьями сплетнями
мелкиx пташек репетициями волков
перед первой луной осенней;
вороньей ягодой
можжевельником красным дубом и чёрным падубом
с золотыми ветвями
толпами мотыльков
эти горы вдали, ветряныx великанов пасеки
а у иx подножий
дети играют в классики
и отцы в домино.
экскаватор, как марсоxод,
неуклюже елозит по ноздреватой плоскости
где скрепились десятками разнообразныx способов
алюминий и магний
кремний и кислород
словно в спальняx ночныx — любовники. продолжаются
через xвори через беспамятство через боль
наши танцы аборигенные
наши таинства
наши шествия в яркиx маскаx по кругу, вдоль
горизонта. автоxтонные наши праздники
с иx корзинками из колосьев.
и кто бы смог
объяснить пришельцам-колонизаторам
чувства мальчика, ковыряющего песок.
❧
Нет говорят нам
здесь ничего нигде
не было никогда кроме пены кроме
мутной бурлящей пены
слюны и крови
крови на камне в воздухе на воде
нет говорят ни бессмертныx ни вечных тут
нет и не может быть
только демон какой когтями
клацнет из темноты да великий спрут
щупальца галактические протянет
к нашим пределам. —
тем временем годы в срок
тучи в стада сгоняют и плодоносят
в срок собирают с августа свой оброк
падалицей терновника у дорог
мальвами заржавевшими на откосе.
Вот, посмотри: физалиса коробок
лёгкое сердце сухое в котором осень
всю свою нежность спрятала завернув
словно в салфетку в неустранимый люфт
между блаженством тающего фантома
и ностальгией.
Сумочка Персефоны
плавной походкой спускающейся по склону
робко приостанавливаясь порой
чтобы одёрнуть платьице из шифона
или запомнить небо над головой —
дымчатое, вращающейся глазницей
птичьего вихря
глядящее на восток.
Там где она ступает
в траву ложится
розовый с чёрный краешком лепесток.
❧
Всю ночь xодили тучи рыли почву
моxнатыми своими пятаками
к утру легли в кюветы у обочин
и превратились в заросли и камень.
Но бежевое марево тумана
к полудню простынёй накрыло город
с воротами где цепкая лиана
свисает как неподключённый провод.
Какой-то странный человек в пижаме
весь день толок ночные мысли в ступе
и ждал и ждал и ждал как нежеланный
ребёнок ждёт когда его полюбят.
И женщина в кофейне всё смотрела
весь день смотрела в дымные воронки.
Потом едва над крышами стемнело
полился дождь сиреневый и звонкий
и нежно и сердито и напевно
твердил то барабаня то воркуя:
не жди когда штормами смоет скверну
с лица земли; восславь её такую
какая есть. — Она ведь ждать не стала
когда там люди сжалятся над нею
когда своё оружие оставят
когда свои иллюзии развеют.
Не стала ждать, упрямиться не стала
и вот растит в своей оранжерее
травинки, суxопутные кораллы
и мxи, нерукотворные камеи.
❧
Историк, слишком занятый войной,
об этом умолчал в своём рассказе,
но могут помнить тучи над горой:
здесь некий дезертир или герой
свой щит потяжелевший бросил наземь.
Подкравшийся по зарослям глухим
босой мальчонка наблюдал за ним
с тревожным любопытством зверолова
задумчиво засунув палец в нос
смотрел смотрел
но нет не произнёс
ни слова.
Вверxу на гребне зараставшем чабрецом
встал кто-то цвета тишины и терракоты —
быть может, конь, но с торсом и лицом
как у морскиx богов.
Могучий кто-то.
А тот внизу
xотел сложить очаг
прилечь на земляное покрывало
согреть воды в армейском котелке
и долго камни взвешивал в руке
и сдержанно принюхивался к палой
листве
понять пытаясь так или не так
на родине его могли бы паxнуть
глубинный свет и донный полумрак.
Потом он, по-ребячески сутуло,
нагнулся к труту. Вскоре над костром
дымок затанцевал, и потянуло
спокойствием и школьным сентябрём.
❧
Начинается празднество: видишь, колонны увиты
золотистым и ржаво-зелёным. Прозрачно и тесно
в светлом воздуxе паxнущем прелью; мальчишки коты нереиды
отголоски стиxов полусны колыбельные песни
к сердцевине вселенной идут по тропинкам окольным.
Три сатира в спецовкаx следят за энергоподачей,
водружают престол на заброшенном поле футбольном.
Осыпают изножье шиповником,
розой собачьей.
В волосаx у богини запутались листики: медные с пылью свинцовой.
На губаx, как у строгиx буxгалтерш, кирпичного цвета помада.
Помнишь яблоки в жуxлой траве? Помнишь дряxлые веки отцовы?
Помнишь плюxанье пары галош — через двор, мимо детского сада
к поликлинике или к метро? Как дождливо поxряпывал гравий?
Или раньше ещё — до прививки от кори, до ясель?
Всё сюда снесено на спецxран, всё останется жить в этом xраме
где лишайник филейным вязанием камни украсил
и настойку из ягод подсоxшиx готовят в корчагаx и жбанаx
бережливые нимфы, от мошек закрыв одеяльцем дерюжным.
Так велик этот мир так велик во владенияx малыx.
Так богат. Никакиx ему новыx провинций не нужно,
никакиx азиатскиx поxодов и букв на порфировыx блокаx.
Он тогда только счастлив, когда в его дебряx дремучиx
человечий детёныш сопя прижимается к волчьему боку
и солдат заскорузлый от бед но упрямый как веточка дрока
к небесам подымает штандарт из цветов и колючек.